У каждой эпохи свои подрастают леса вожди

Генеральный секретарь ЦК КПСС товарищ Л.И. Брежнев запомнился благодарным потомкам своими многочисленными подвигами, дипломатическими и otherwise. Достойное место в их ряду занял тёплый приём, оказанный большому другу Советского Союза. По свидетельству летописца,

На Индиру Ганди взглянув в упор,
Он сказал ей "Маргарет Тэтчер"

Президент США Барак Х. учёл уроки своего далёкого (как по времени, так и по расстоянию) предшественника на посту лидера сверхдержавы и прежде чем отправиться в заморское государство, твёрдо выучил, как надлежит обращаться к его (государства) главе.

Ах, милый Ваня! Я гуляю по Парижу

Ну а те, у кого нет в данный момент возможности прогуляться по Городу Света (он же - дыра скверная), могут хотя бы послушать, как это делают властители дум Марк Фрейдкин и Дмитрий Быков. И намотать, конечно, основные результаты на ус: например, что Musée d'Orsay находится теперь на правом берегу.

Глубокоуважаемым собеседникам повезло, что берегов всего два. Будь их больше, вероятность даже единичного правильного ответа существенно бы снизилась. Не будем, однако, придираться по мелочам, а воздадим собеседникам должное: интервьюеру Быкову - за то, что в ходе интересного географического диспута он не побоялся поставить вопрос ребром: "А где там проходит граница [между La Rive Droite и La Rive Gauche]?", а интервьюируемому Фрейдкину - соответственно, за то, что сумел, не моргнув глазом, дать уверенный ответ.

Интервью состоит из двух частей (1, 2), обсуждение парижской географии начинается примерно на отметке 1/3 второй части. Если когда-нибудь последует продолжение беседы, предлагаем знатокам вопрос на засыпку (с которым, врать не будем, в нашу редакцию однажды обратился любознательный американец - находясь на расстоянии примерно пяти метров от объекта своего жгучего интереса): на каком берегу находится Notre Dame?

О сколько нам открытий чудных

Дмитрий Быков, современный заместитель Майн Рида летописца Нестора, сообщает нам, что смерть Высоцкого (30 years ago today) явилась той самой последней каплей, которая повлекла за собой крах всего "советского проекта":

эпоха кончается, когда вымирают её символы. Советский проект, пожалуй, простоял бы подольше, кабы не сожрал всех, кто составлял его единственное оправдание. Он был во многих отношениях уродлив и бесчеловечен, но создал странную теплицу, в которой процвела великая культура. А потом эта же самая теплица, где давно не хватало воздуха, передушила всех, кто в ней вырос. Некоторые, правда, успели сбежать, но, за редчайшими исключениями, лучшее своё написали дома. И когда этот мир опустел - он попросту рухнул, потому что больше беречь его было не для чего.

Теперь всё стало на свои места - гигантская толпа, сама собой непостижимым образом (задолго до появления МордоКниги и Чирикалки) собравшаяся на Таганской площади, лишь лицемерно воспользовалась представившимся поводом, а на деле оплакивала (или праздновала?) ставший неизбежным развал страны проживания.

Быков, отдадим ему должное, единичным прорывом в незнаемое не ограничивается. Резонно отметив, что "бессмысленно спрашивать, что было бы сейчас с Высоцким", автор с неумолимой логичностью сначала задаёт этот бессмысленный вопрос, а потом на протяжении нескольких абзацев на него же подробно и отвечает:

Высоцкий был бы убеждённым противником Ельцина. А потом явился бы Путин, и, поскольку в русской истории (как в любом деградирующем обществе) плохое побеждается только худшим, с годами Высоцкий пересмотрел бы своё отношение к "проклятым девяностым". Страшно представить его в нулевые разочарованным, запутавшимся, призывающим чуму на всех и вся - и понимающим наконец, что так называемый "советский проект" был для России с её исходными данными далеко не худшим вариантом.

Рискнём (в духе изысканий глубокоуважаемого мэтра) предположить, что сам юбилейный покойник был внутренне готов к виртуальному витку своей биографии и даже отчасти его (виток) предвосхитил:

И кто кого переживет,
Тот и докажет, кто был прав, когда припрут!

"Доктор Живаго" - блестящая русская сказка

Быков:

Его [Пастернака - ред.] актуальность не зависит от состояния общества. Он будет актуален всегда, пока у людей будет потребность находить какие-то аргументы в пользу того, чтобы жить. Потому что вообще задача поэзии - показывать, что жизнь возможна и желательна и по большей части прекрасна. Пастернак, безусловно, один из сильнейших адвокатов жизни, умудряющийся доказать ее волшебность, ее богатство и неисчерпаемость, ее совершенство и непредсказуемость. И именно его несколько экзальтированный захлеб, который вызывал насмешку некоторых довольно циничных современников, - Набокова, скажем, - он как раз помогает ему дотянуться, достучаться, докричаться до сегодняшнего читателя.
...
Мне кажется, что «Доктор Живаго» выполняет очень важную в российской прозе задачу описания неописуемого. Потому что уловить такие безумные и чудовищные события, как то, что происходило в России с 1917 по 1922 год, - это, действительно, задача не для реалистической прозы. Потому что происходят метафизические события. Как известно, для того, чтобы сделать реалистическую скульптуру, надо немного сдвинуть ее реальные пропорции. Для того, чтобы рассказать правду об этих временах, надо рассказывать сказку. Роман Пастернака - хорошая русская сказка, блестящая русская сказка, конечно, с очень сильным налетом символизма и декаданса той литературы, на которой он был воспитан.

Где-то мы уже, кажется, слышали подобные рассуждения.

Честь безумцу, который навеет
Человечеству сон золотой!

(Разумеется, только Если к правде святой / Мир дороги найти не умеет.)

Последний русский классик

Быков:

Сэлинджер был последний русский классик. «Русский классик» — не столько национальная и хронологическая примета, не принадлежность к эпохе великих тысяча восемьсот шестидесятников, но психологический тип.
...
Русский классик — тот, кто, по блестящему определению Сусанны Георгиевской, «дает не от слабости, а от силы». И с ума он сходит не от слабости, а от силы, и художественный дар у него в руках — лопата в руках сумасшедшего. Иногда он ею копает свой сад, а иногда лупит по голове. Русский классик может звать не туда, учить не тому, вырождаться из бытописателя в учителя, проповедника, зануду — но, когда вы читаете For Esme — with love and squalor или эпизод, в котором Холден катает Фиби на карусели, вы плачете, даже отлично понимая, какими грубыми приемами вышибают из вас слезу. Думаю, что человек, написавший упомянутые Rise high the roofbeams или Uncle Wiggily in Connecticut, и не мог кончить иначе: сила страдания и сострадания, стыда и умиления в этих вещах такова, что с жизнью в самом деле почти несовместима. Но такое уж это существо — русский классик: либо писать, либо жить.

Один Быков и два Чехова

Щедрый комплимент, поступивший от одного из наших читателей, поверг нас в раздумья над извечным вопросом о том, как определить пошлость. На помощь своевременно подоспел Дмитрий Быков, предложивший свою версию ответа в статье, написанной по случаю отмечающегося сегодня чеховского юбилея:

На вопрос, что такое пошлость, ни один русский литератор еще не дал вразумительного ответа. Предложенный Набоковым английский аналог posh lust — жажда блеску, шику — остроумен, нет слов, но не исчерпывает проблемы. Мы ее сейчас тоже не исчерпаем, но попробуем. Пошлость — все, что человек делает ради самоуважения или чужого восхищения, все, что делается для соответствия образцу, а не по внутреннему побуждению. Когда все цели иллюзорны, а методы скомпрометированы, человеку остается одна задача — самоутверждаться в собственных или чужих глазах.

Конечно, спорить с критиками - последнее дело, но, на наш взгляд, не составило бы труда найти нашему журналу характеристику и поточнее. Ну, например, из того же сегодняшнего юбиляра:

Екатерина Ивановна села и обеими руками ударила по клавишам; и потом тотчас же опять ударила изо всей силы, и опять, и опять; плечи и грудь у нее содрогались, она упрямо ударяла всё по одному месту, и казалось, что она не перестанет, пока не вобьет клавишей внутрь рояля.

P.S. Случайно снятый с полки том Чехова открылся на фразе:

Женщины, когда любят, климатизируются и привыкают к людям быстро, как кошки.

Ох, не поздоровилось бы Антону Палычу, живи он в наши дни...

Феллини (20 января 1920 — 31 октября 1993)

Быков:

"Сладкую жизнь", феерическую фреску, из которой выросла половина кино шестидесятых, связывали с кризисом нарратива, сюжета, осмысленного законченного высказывания, - после "Восьми с половиной" эти упреки зазвучали крещендо. Никого - в том числе, кажется, самого Феллини, нашедшего финал после полутора лет мучительного разлада с собой и материалом, - не утешал тот факт, что в последнем танце вокруг фантастической и абсурдной декорации разбитая жизнь склеивается, мозаика складывается: сегодня получилось, завтра может не получиться. Мир разорван непоправимо.

Вайль ("Гений места"):

Окончательный выбор Феллини сделал при переходе от «Сладкой жизни» к «Восьми с половиной» — картинах столь же похожих, сколь и полярных. Одни и те же проблемы (какие — называть излишне: перечень повседневных коллизий, от звонка будильника до вечернего выпуска новостей) в одном случае решаются сообща, в другом — индивидуально. Противопоставление звучит сейчас примитивно, но стоит вспомнить, что по сути именно с Феллини, с его «Восьми с половиной» началось то, что назвали «авторским кино», — когда содержание исчерпывается личностью автора, а оператор важнее сценариста. Впрочем, еще примечательнее, что смерть Феллини, который так долго и наглядно доказывал спасительность и надежность единоличного творческого начала, совпала с закатом авторского кино.

Нам пишут не из Янины

Со страстным призывом обратился к жителям американского штата Массачусетс московский поэт Дмитрий Быков:

довольно мы вы страдали в девяностых в руках Демократической орды —

теперь пора отправить псу под хвост их!

Ждать осталось недолго. Завтра в это время уже (возможно) будет известно, оправдали ли массачусетские избиратели наказ именитого стихотворца. Мы же со своей стороны будем рады возможности возобновить наконец регулярное вещание.

A Tale of Two Cities

Авуардюпуазный поэт Дмитрий Быков подхватил эстафету поколений и произвёл очередной выстрел в вечной войне московских и питерских. Решив, видимо, одним махом поквитаться со всеми Нобелевскими лауреатами с их "если он против колхозов, то я - за".

Поскольку, как мы сильно подозреваем, Jeszcze Piterska nie zginęła, будет удивительно, если быковское "Бесполезно строить на болоте" окажется последним словом. Ждём продолжения увлекательного диалога.


Благодарим нашего внештатного корреспондента за неоценимую помощь в подготовке этой заметки.